+7(902)9407209

Пространство для развития взрослых и детей

Наследство

30 Июня 2015
Дмитрий Латкин

Мое детство не было счастливым, оно было холодным, скучным, интеллигентным детством.

Если рассматривать факты – а суждения в суде не принимаются ведь – родители вряд ли меня любили. Так уж любили. Они не были беззаботно молоды, когда я вышел в свет, матери было под тридцать – и они не были никакой богемой, нормальная советская семья, интеллигенты во втором поколении. И вместе с тем, они были такие отрицательные гедонисты, не будучи ни шалопаями, ни богемой – они получали наслаждение за счет отказа от чего-то обременительного, в частности – отказа от моего общества, общества сынули. Мелкий, ничтожный вроде бы факт – меня оставляли на продленку в детском саду. Я ночевал в детском саду.

rb1.pngНи тогда, ни тем более сейчас это не воспринимается мной как трагедия, это всего лишь факт – они оставляли меня там ночевать, ради своего какого-то странного удобства. Я не очень понимаю, в чем оно заключалось, я ведь не был буйным, шумным, беспокойным, я всегда был тихий мальчик, себе на уме. Но как, как я забрел туда, сам себе на ум?! Мне полагалось бы любить своих родителей, быть при них, прилепиться к ним – а я был себе на уме. И ночевал в детском саду, как будто это в порядке вещей. Мне не было там страшно, не было плохо, хотя я помню еще из тех лет, какая это тоска – лампы дневного света ночью в казенном доме, стук ведра с водой о холодный каменный пол, шарканье швабры, запах хлорки.

А они – неужели они там веселились, освобожденные от необходимости приглядывать за мной, неужели им там было весело? Я не верю в это, почему-то не могу поверить – не потому, что мне от этого было бы больно, а просто знаю я своих родителей, и как-то плохо сочетаются они – и веселье. Я тоже невеселый человек, но абсолютно на другой манер. И если это оттуда, то значит ли, что я затаил некую обиду? Что это такая расплата им сегодняшним за меня тогдашнего?

Вот ведь к чему мы пришли.

Я помню, как мама вела меня домой из садика, и я что-то придумывал, мне тогда нравилось придумывать вслух, беседовал с зелеными заборами и подавал ответные реплики за них, а мама сердито меня одергивала: «Не выдумывай!» - а я не понимал, почему, собственно. Разве это не весело, не забавно и не трогательно, когда ребенок что-то выдумывает и лопочет?

Я вот думаю сейчас – неужели это не забавно, когда твоя плоть и кровь шагает рядом, держит тебя за руку маленькими пальчиками и что-то выдумывает? Неужели это плохо? Что же в этом плохого или неправильного? Ведь это же дети, МОИ дети. А ради своих детей я готов умереть.

Отец в последнем телефонном разговоре сказал мне – в который раз – что, если бы не мы с сестрой, они с матерью жили бы на юге давно. Или в Свердловске. Или в Москве. Куча вариантов, в общем. Все это преподносится как некая жертва, долг – он пожертвовал, они вдвоем – они подходят друг другу, это, наверное, любовь, хотя любви я никогда не видел между ними – так вот, они пожертвовали ради нас ВСЕМ.

Это очень интересно. С моей-то точки зрения, если в их жизни и был какой-то смысл, то он наверняка заключается во мне и в моей сестре. Больше, конечно, во мне – все-таки не каждой семье интеллигентов во втором поколении удается выходить гения. И если для этого нужно было оставлять меня на ночь в детском саду – что же, да здравствуют лампы дневного света.

Но для меня перестает существовать женщина, любая, первая встречная – которая ненавидит собственного ребенка хотя бы секунду. Мамаша, которая волочит малыша чуть ли не мордашкой по асфальту, и форсированным контральто сигналит: «Заткнись, я тебе сказ-зала!» - это животное. Может быть, и доброе, но тупое, грубое животное, макака, гиена, крыса. Потому что так с детьми – нельзя. Если не бояться за своих детей каждую секунду, не трепетать, не обожествлять, не умиляться, не ЛЮБИТЬ их – как можно при этом быть счастливым или хотя бы претендовать на счастье? Да счастье даже ни при чем, просто – как это можно?

От детей можно устать, допустим. Но как их можно не любить? Я не понимаю. Я не понимаю. Я все-таки не понимаю, почему мои родители не любили меня – маленького.

rb2.png

А потом мама всегда плакала, провожая меня на поезд, каждые месяц-два. Это стало, можно сказать, хорошей традицией. Был достаточно долгий период таких вот идиллических отношений, он закончился, пожалуй, с моим отъездом в ***. И мне даже казалось это время, что я любил их, что я вообще всегда любил их. Вот уж полная чушь.
Да, и теперь вот так – у меня есть сестра, она родной мне человек, мы понимаем и принимаем друг друга, единственное – мне немножко грустно наблюдать, как она намеренно опрощается, вульгаризирует себя, чтобы быть в ладу с этой жизнью – а могла бы быть вровень со мной. Эта девочка однажды ночью рассказала мне про человека, который смеялся – не Гюго, а Сэлинджера! Это конец семидесятых годов был, и город назывался ***, а не Киев или Ленинград! Откуда она взяла Сэлинджера и маску из розовых лепестков?! Она объясняла впоследствии, я вспомнил через двадцать лет и спросил, объяснение было какое-то нелепое и унизительное, и я забыл его.

Так вот, хотите вы знать, что мы с сестрой обсуждаем, когда остаемся одни? От какой темы мы получаем наибольшее удовольствие? О чем мы готовы говорить часами? Конечно, это уже не Сэлинджер, далеко не Сэлинджер, потому что говорим мы о своих родителях. Иногда это так и звучит, иногда подразумевается, но всегда главное вот что – мы их НЕ ЛЮБИМ. Они смешные, мелочные, скупые и тщеславные старики, пенсионеры, пенсы. Они эгоисты. Они всю жизнь ублажали только себя.

Таких, вообще говоря, подавляющее большинство – но дело в том, что своих обычно прощаешь, к своим испытываешь снисхождение, слабость, тягу – а в нашем случае этого нет, они нам постольку-поскольку удобны и постольку-поскольку мешают, в силу родства, но – и только. Мы не любим их, и это спокойное чувство. Спасибо вам за это, папа и мама. У нас была полная семья, мы хорошо учились, никто из вас не сидел в тюрьме, никто из нас не пристрастился к наркотикам (ну, правда, я стал алкоголиком), мы были обеспечены, всем спасибо, все свободны. И сейчас сестра и я, каждый в уме нет-нет да прикинет, сколько осталось старикам и сколько останется после них. Того и другого – немного, по нашим меркам благополучных и состоявшихся детей, так что это просто лишнее бремя.

В семнадцать лет я уехал из родительского дома, дважды возвращался – на год и на три года, прежде чем окончательно отделиться, отцепиться. Родители живут все в той же трехкомнатной квартире, в которой мы жили вчетвером, они сделали уже несколько капитальных ремонтов, последний был евроремонт, теперь все окна и двери открываются во все стороны поворотом ручки. Сменили мебель, телевизоры. Им и в голову никогда не приходило разменять квартиру, чтобы помочь мне с жильем, например, я платил 200 долларов в месяц за квартиру, а мама ужасалась, какие бешеные деньги. И я таких крамольных идей никогда не высказывал. Если бы не сестра, мне бы тоже это в голову не пришло. Теперь их квартира наверняка достанется мне, с евроокнами, с кафелем – вечно холодная квартира, зимой они ходят в свитерах и спят в них, горячую воду дают раз в месяц – и книги достанутся мне.

Я почему-то не особенно счастлив таким наследством, у меня ощущение, что я уже получил от своих родителей все, что хотел.





© 2014 Город детства
Сайт о дошкольном негосударственном
образовании. Детские сады. Центры
развития. Допобразование.
Родителям
Центрам
+7(902)9407209

Россия, г. Красноярск,
ул. Бограда, д. 128, оф. 405
Будьте с нами: